 |
|
Хао угрюмо кивнул. - Откуда родом этот самый Форбс? - С фермы, из глухой деревушки в гористой части США...
Часто за целую ночь нигде в здании не зажжется свет. Платят мне сто двадцать пять долларов в неделю. Живу я в однокомнатной квартире, с кухней и ванной, в Восточной части Нью Йорка на Восемьдесят первой улице...
— Ученица номер двадцать, — сказал мистер Грэдграйнд, тыча квадратным пальцем в одну из школьниц. — Я этой девочки не знаю. Кто эта девочка? — Сесси Джуп, сэр, —..
Смотрите также:
Большая советская энциклопедия. Цвейг
Перевод С.Фридлянд
Август прошлого года я провел в Каденаббии, одном из тех местечек на
берегу озера Комо, что так укромно притаились среди белых вилл и темных
деревьев. Даже в самые шумные весенние дни, когда толпы туристов из
Белладжио и Менаджио наводняют узкую полоску берега, в городке царят мир и
покой, а теперь в августовский зной, это была сама тишина, солнечная и
благоухающая. Отель был почти пуст,-- немногочисленные обитатели его с
недоумением взирали друг на друга, не понимая, как можно избрать местом
летнего отдыха этот заброшенный уголок, и каждое утро, встречаясь за столом,
изумлялись, почему никто до сих пор не уехал. Меня особенно удивлял один
немолодой человек, чрезвычайно представительный и элегантный, нечто среднее
между английским лордом и парижским щеголем. Он не занимался водным спортом
и целые дни просиживал на одном месте, задумчиво провожая глазами струйку
дыма своей сигареты или перелистывая книгу. Два несносно скучных, дождливых
дня и явное дружелюбие этого господина быстро придали нашему знакомству
оттенок сердечности, которой почти не мешала разница в годах, Лифляндец по
рождению, воспитывавшийся во Франции, а затем в Англии, человек, никогда не
имевший определенных занятий и вот уже много лет-- постоянного места
жительства, он-- в высоком смысле-- не знал родины, как не знают ее все
рыцари и пираты красоты, которые носятся по городам мира, алчно вбирая в
себя все прекрасное, встретившееся на пути. По-дилетантскн он был сведущ во
всех искусствах, но сильнее любви к искусству было аристократическое
нежелание служить ему; он взял у искусства тысячу счастливых часов, не дав
ему взамен ни одной секунды творческого огня. Жизнь таких людей кажется
ненужной, ибо никакие узы не привязывают их к обществу, и все накопленные
ими сокровища, которые слагаются из тысячи неповторимых и драгоценных
впечатлений,-- никому не завещанные, обращаются в ничто с их последним
вздохом.
Однажды вечером, когда мы сидели перед отелем и смотрели, как медленно
темнеет светлое озеро, я заговорил об этом. Он улыбнулся:
-- Быть может, вы не так уж не правы. А впрочем, я не дорожу
воспоминаниями. Пережитое пережито в ту самую секунду, когда оно покидает
нас. Поэзия? Да разве она тоже не умирает через двадцать, пятьдесят, сто
лет? Но сегодня я расскажу вам кое-что; на мой взгляд, это послужило бы
недурным сюжетом для новеллы. Давайте пройдемся. О таких вещах лучше
говорить на ходу.
Мы пошли по чудесной дорожке вдоль берега. Вековые кипарисы и
развесистые каштаны осеняли ее, а в просветах между ветвями беспокойно
поблескивало озеро. Вдалеке, словно облако, белело Белладжио, мягко
оттененное неуловимыми красками уже скрывшегося солнца, а высоко-высоко над
темным холмом в последних лучах заката алмазным блеском сверкала кровля
виллы Сербелони.
Вы читаете «Летняя новелла», страница 1 (прочитано 0%)
«Buchmendel», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Гувернантка», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Двадцать четыре часа из жизни женщины», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Жгучая тайна», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Жозеф Фуше», закладка на странице 10 (прочитано 5%)
«Закат одного сердца», закладка на странице 10 (прочитано 47%)
«Кристина», закладка на странице 10 (прочитано 5%)
Тем временем:
... Он не то чтобы обиделся, а захотелось, чтобы этой "баронке" так бы прямо и сказали: "Чем же тут гордиться то, милая? Подожгла человека, да еще нос воротишь!" Судья, молодой мужчина, усталый, долго смотрел в бумаги, потом посмотрел на Аллу Кузьминичну, на Ефима… – Рассказывайте. Ефим подумал, что надо, наверно, ему первому начинать. – Видите ли, в чем тут дело: вот эта вот гражданка… – Вы уж прямо как враги – "гражданка"… Соседи ведь. – Соседи, – поспешил Ефим. – Да мне то весь этот суд – собаке пятая нога… – А подаете. – Дак она же платить нисколько не хочет! А баня была новая, у меня вся деревня свидетели. – Как все это произошло, Алла Кузьминична? – Я разбила парничок и немного подогрела навоз… – Подожгли его? – Да, но он некоторое время погорел, потом я его завалила влажным навозом. Он, очевидно, хорошо прогрелся и самовозгорелся ночью. – Во! – изумился Ефим. – Да я, можно сказать, родился на этом навозе! Я как себя помню, так помню, что ворочал его, – так уж за всю то жизнь изучил я его, как вы думаете? Потом, не забывайте: мы каждый год кизяки топчем! Уж я его ворочал переворочал, это тнавоз, как не знаю… – Товарищ Валиков отрицает, что навоз может самовозгореться. У него в практике этого не было… Ну и что? Судья смотрел на Аллу Кузьминичну, кивал головой. – Нельзя же на этом основании вообще отрицать этот факт. Вы же понимаете, что надо же считаться с научными данными тоже, – продолжала Алла Кузьминична. Судья все кивал головой. "Счас докажут, что я верблюд", – затосковал Ефим. – Я понимаю, что товарищу Валикову нанесен материальный ущерб, но объективно я тут ни при чем. С таким же успехом могла ударить гроза и поджечь баню. Моя вина только в том, что я этот парничок разбила у ихней баньки. Но она одной стеной выходит в наш огород, поэтому тут криминала тоже нету. – Она хорошо подготовилась, Алла Кузьминична. "Надо было ордена надеть", – подумал Ефим. – Я выражаю сожаление товарищу Валикову, это все, что я могу сделать. Судья закурил, с удовольствием затянулся и без всякого выражения, просто сказал: – Надо платить, Алла Кузьминична. – Почему? – Алла Кузьминична растерялась. – Что? – Почему платить? – Что, неужели судиться будете? Стыдно, Алла Кузьминична… Алла Кузьминична покраснела...
ресурс Цвейг Стефан (Zweig Stefan)
